Старые жильцы моего дома

Доброго времени суток, дорогие бэйбиковцы! Сегодня у меня не совсем обычный топик. Он не о куклах. Он о ностальгии по детству и юности, о тех дорогих сердцу мелочах, которые я храню бережно и трепетно, как привет из давно и безвозвратно ушедших лет.
«В доме жило много старых вещей. Когда-то давно эти вещи были нужны обитателям дома, а сейчас они пылились и рассыхались на чердаке и в них копошились мыши...» Помните? Это строчки из рассказа К. Паустовского «Жильцы старого дома». Как удивительно звучат слова о старых брошенных вещах! Вещи эти не валяются на чердаке. Они ЖИВУТ. Они так много могут рассказать, если взять их в руки, очистить от пыли и прижать к себе…
У меня нет чердака. У меня нет даже кладовки в моей небольшой квартире, но есть «старые жильцы», которые много лет со мной рядом и которыми я очень дорожу. О них и расскажу вам сегодня. Итак…
Сколько я помню себя, столько помню папин фотоаппарат. Он появился в семье еще до моего рождения, вещью был недешевой и поэтому бережно хранимой. Иногда я просила папу дать мне подержать его и с бьющимся сердцем крепко сжимала в детских ручонках, вдыхая терпкий запах жесткого кожаного футляра. Я росла папиной дочкой. Мы редко видели его дома: он работал месяцами в тайге, куда их бригаду забрасывали на вертолете. Я очень скучала, и если над поселком рокотали лопасти вертолета, всегда ждала: а вдруг это возвращается папа? Когда он был дома, то рисовал со мной стенгазеты, мастерил кукольную мебель, подшивал нам с братом валенки так, как ни у кого — с белыми прослойками из войлока, решал олимпиадные задачки по математике, водил нас в лес, поил березовым соком, учил печь в золе картошку и распознавать грибы. А еще он вязал, и я с гордостью носила шапочки, кофточки, платьица и гамашики, связанные папой. Когда его не стало и мама поехала разбирать вещи в их среднеуральской квартире, я попросила, чтоб она непременно привезла мне фотоаппарат. «Зачем тебе этот хлам?» — спросила моя мама, прагматик и скептик до мозга костей. «Надо», — упрямо ответила я и все же вынудила привезти «хлам » в Сургут. Он до сих пор рабочий, и если вставить в него цветную пленку, то получаются изумительного качества снимки! А еще он по-прежнему терпко пахнет кожей, как в те далекие годы. Пахнет детством…


Эти «сокровища» тоже папины. Я очень любила сидеть с ним в темной ванной и наблюдать за таинством появления изображений на фотобумаге, которую доставать из пачки можно было либо в кромешной тьме, либо при свете красного фонаря. Это было так здорово! Можно было не укладываться спать в детское время, а сидеть почти не шевелясь, чтоб ничего не опрокинуть ненароком, помогать прополаскивать снимки от закрепителя, а потом ждать, когда они со щелканьем отскочат от зеркальной поверхности глянцевателя… Фотоувеличитель не увозили из Сургута, он все годы жил здесь, в родительской квартире, и мы с сыном забрали его себе, чтоб мама не избавилась от него без нашего согласия. Про «хлам», конечно же, в очередной раз выслушали!))


Столько же, сколько и старенький ФЭД, в доме живут эти часы — «свидетели и судьи». Они тоже перекочевали к нам из родительской квартиры. На них растрескался и облез лак, но они до сих пор на ходу, только стали забегать вперед.

Набор фаянсовых тарелок был куплен в самом начале 70-х, и каким-то чудом одна уцелела. Мама привозила нам в ней то ли пирог, то ли блинчики, и я оставила ее себе: почему-то очень любила в детстве именно эти тарелки, хотя в доме было много дорогой и нарядной посуды. Сейчас она тихонько стоит в шкафчике, ей никто не пользуется: мало ли что!

Ах, как хотелось мне в детстве иметь большого мишку! Я не любила кукол, а вот мишкой просто бредила. У моих подружек-сестренок был старый, большущий медведь из желтого плюша, они надевали на него вышитые гладью косыночки и свои ясельные платья, и мне так хотелось такого же! Только почему-то не было медведей в продаже. Но однажды на полке маленького магазина в деревне, куда мы приехали в гости к родственникам, я увидела свою мечту. Белоснежная эта мечта сидела, растерянно растопырив лапки, и смотрела на меня. Стоила мечта дорого, аж 11 рублей, но тетя подарила мне это чудо! Было мне тогда, кажется, 10 лет. Какая же я была счастливая! Всюду таскала его с собой, не давала никому в руки, а вечером укладывала спать, утыкаясь носом в шелковистую шубку. Я не знаю, как удалось его сохранить. Пару лет назад я нашла его на антресолях в маминой квартире — грязного, посеревшего, несчастного, пахнущего многолетней пылью. Распорола, выпотрошила, выстирала, поменяла набивку и почувствовала себя десятилетней девочкой, бегающей по уральской деревне с любимой игрушкой в обнимку. Как мало иногда надо для счастья… Так и живет он теперь с нами, а еще — любимые детские книжки, перечитанные по тысяче раз — добрые, теплые, потрепанные. Многие из них попадали ко мне уже не новыми: кто-то отдавал за ненадобностью, у кого-то выменивала на что-нибудь… С книгами в те годы было туго, купить в магазине считалось большой удачей.

Я росла читающим ребенком. Жила в своем книжном мире, переписывала в библиотеках запавшие в душу стихи, знала множество великое наизусть. А сколько слез было пролито над судьбой бедного Онегина! Да-да, не Татьяны, а именно Онегина! Помню нашу замечательную учительницу литературы — Анну Биболетовну, которая говорила нам на уроках: «Девочки, да вы только представьте себе Онегина — до чего же он был хорош!» И вот с тех пор поселилась во мне уверенность: Пушкин больше мог вообще ничего не писать. Потому что ни в одной литературе мира нет больше ни Онегина, ни Татьяны. Сейчас, когда я рассказываю об Онегине своим ученикам, я говорю: «Девочки, да до чего же он хорош!» И всегда у меня в руках именно эта книжка — с моими школьными пометками, с пожелтевшими растрепанными страницами. А эти тетрадные треугольнички хранят в себе новогодние пожелания от одноклассников. Наверняка не только у меня были такие!)



А помните, как ждали почту, чтоб вытащить из ящика пахнущий типографской краской новенький журнал? Вот этот №1 за 83 год ходил в нашем классе по рукам: там была напечатана повесть Ивана Зюзюкина «Из-за девчонки», ее читали на уроках под партами и бурно обсуждали на переменах. Журнал выписывали не всем, а почитать ой как хотелось. Я была счастливицей, мои родители не скупились на периодическую печать.

Это, к сожалению, все, что осталось от многочисленных пластинок моей юности, но они — самые любимые. Всем знакомые итальянцы и потрясающий дуэт Аллы Иошпе и Стахана Рахимова — песни о войне в их исполнении можно слушать и слушать…

Ну и под занавес — SMS юности — письма и телеграммы! Молодежь не представляет себе, как это здорово — получать настоящие бумажные письма, согретые теплом рук близкого человека. Писем было великое множество: все институтские годы мне бесконечно писали разъехавшиеся одноклассники, по которым я невозможно скучала. Потом, перед свадьбой, я почему-то все сожгла, не хотелось перетаскивать пачки рукописей в квартиру к мужу. Остались только вот эти — от институтских подруг, с которыми не теряем связи до сих пор. Иногда я перечитываю их, и к горлу подступает ком: какими молодыми, наивными и счастливыми были мы!

Зачем я рассказала все это? А давайте вспомним, как заканчиваются «Жильцы старого дома»: «Но если после этого маленького рассказа вам приснится веселая игра музыкального ящика, звон дождевых капель, падающих в медный таз, ворчанье Фунтика, недовольного ходиками, и кашель добряка Гальвестона — я буду думать, что рассказал Вам все это не напрасно».
Спасибо всем, кто не прошел мимо!)

Смотрите больше топиков в разделе: Болталка и разговоры обо всем: жизнь, общение, флудилка