Джейн Эйр. Утро в саду

Предыстория тут babiki.ru/blog/foto-istorii/67862.html
Я, полагая, что уже не нужна ему, повернулась, чтобы вернуться в дом, но тут он окликнул меня: «Джейн!», открыл калитку и остановился в ожидании.

— Пойдите подышите немножко душистым воздухом, — сказал он. — Этот дом просто тюрьма, вы не замечали?
— На мой взгляд, он больше похож на дворец, сэр.
— Ваш взор затуманивает радужность неопытности, — ответил он. — Вы видите дом сквозь волшебные очки и не замечаете, что позолота — всего лишь болотная тина, а шелковые занавесы сотканы пауками, что мрамор — всего лишь скверный кирпич, а полированное дерево — не более чем нетесаные доски и растрескавшаяся кора. Зато здесь, — он обвел рукой зеленый приют, в который мы вошли, — все подлинное, чудесное и чистое.

Он пошел по дорожке, обсаженной лавровыми кустами, где с одной стороны колыхались ветви яблонь, груш и вишневых деревьев, с другой тянулся цветник: привычные гвоздики, душистый горошек, первоцветы, анютины глазки соседствовали там с шиповником, жимолостью и различными душистыми травами. (...)
— Джейн, можно подарить вам цветок?

Он отломил ветку розового куста с полураспустившимся бутоном, пока единственным.
— Благодарю вас, сэр.
— Вам нравится этот солнечный восход, Джейн? Это небо с легкими пушистыми облачками, которые исчезнут, когда прохлада утра сменится жарой, этот душистый, полный покоя воздух?
— Да. И очень.

— Вы провели необычную ночь.
— Да, сэр.
— И вы так бледны! Вы боялись, когда я оставил вас наедине с Мейсоном?
— Боялась, что кто-то выйдет из соседней комнаты.
— Но ведь я запер дверь, и ключ лежал у меня в кармане. Плохим был бы я пастухом, если бы оставил овечку — мою любимицу — рядом с волчьим логовом без всякой защиты. Вам ничего не угрожало.

— Грейс Пул будет жить здесь по-прежнему, сэр?
— О да! Но не тревожьтесь из-за нее, выкиньте ее из головы.
— Но мне кажется, ваша жизнь будет в опасности, пока она остается здесь,
— Не бойтесь, я сумею о себе позаботиться.
— Опасность, которую вы предотвратили вчера, теперь исчезла?
— Пока Мейсон не покинет Англию, поручиться за это я не могу. Жить для меня, Джейн, значит стоять в кратере вулкана на застывшей корке лавы, которая может в любую секунду растрескаться и брызнуть огнем.

— Но мистер Мейсон производит впечатление человека очень уступчивого, а ваше влияние на него, сэр, видимо, очень велико. Он никогда сознательно не поступит наперекор вам, не причинит вам вреда по своей воле.
— Разумеется, нет! Мейсон никогда не бросит мне вызова, не захочет навлечь на меня беду, однако непреднамеренно он одним неосторожным словом может мгновенно лишить меня если не жизни, то счастья.
— Так предостерегите его, сэр. Дайте ему понять, чего вы опасаетесь, и объясните, как предотвратить опасность.

Он саркастически усмехнулся, внезапно взял мою руку в свои и столь же внезапно отпустил ее.

— Если бы я мог это сделать, глупышка, так в чем бы заключалась опасность? О ней и помину бы не было. С тех самых пор, как я познакомился с Мейсоном, мне достаточно было сказать «сделай то-то или то-то», и все тут же исполнялось. Однако в этом случае я не могу отдавать ему распоряжения. Не могу сказать: «Остерегись причинить мне вред. Ричард!» Ибо важнее всего тут — держать его в неведении. Вы кажетесь озадаченной. А я озадачу вас еще больше. Вы ведь мой дружок, правда?
— Мне нравится служить вам, сэр, и подчиняться вам во всем достойном.

— Вот именно. Я вижу это. Вижу искреннее удовольствие в вашей походке и выражении, в ваших глазах и лице, когда вы помогаете мне и угождаете, когда работаете для меня и со мной во всем — как вы столь похоже на вас выразились — во всем достойном. Ведь попроси я вас сделать то, что вы полагаете дурным, не было бы ни легкости в бегущих шагах, ни торопливости и аккуратности в исполнении, ни радости в глазах, ни румянца оживления Мой дружок тогда бы повернулся ко мне, притихший, бледный, и сказал бы: «Нет, сэр, это невозможно, я не могу, так как это дурно». И остался бы непоколебим, как звезда в небесной тверди. Что же, и у вас есть власть надо мной, и вы можете причинить мне боль, и все же я не смею показать вам, где я уязвим, из опасения, что вы, как ни расположены ко мне, как ни верны, тут же отшатнетесь от меня.
— Если, сэр, у вас не больше поводов опасаться мистера Мейсона, чем меня, вам ничто не угрожает.
— Дай бог, чтобы это было так! Вот беседка. Джейн, сядьте.

Беседка представляла собой увитую плющом нишу в стене с простой скамьей внутри. Мистер Рочестер опустился на скамью, оставив место и для меня, но я осталась стоять перед ним.
— Садитесь же, — сказал он. — Скамья достаточно длинна для двоих. Ведь вы же не боитесь занять место рядом со мной, правда? Что в этом дурного, Джейн?
Вместо ответа я села, чувствуя, что отказаться было бы неразумно

— А теперь, мой дружок, пока солнце пьет росу, пока все цветы в этом старом саду пробуждаются и разворачивают лепестки, а птицы улетают искать завтрак для своих птенцов на лугу среди тернов и ранние пчелы летят за первым взятком, я изложу некий казус, который извольте считать вашим собственным. Но прежде посмотрите на меня и скажите, что чувствуете себя свободно и не опасаетесь, что я грешу, задерживая вас здесь, а вы грешите, оставаясь со мной.

— Нет, сэр. У меня спокойно на душе.
— В таком случае, Джейн, призовите на помощь свою фантазию и вообразите, будто вы больше не благовоспитанная, вымуштрованная девица, а необузданный юноша, избалованный с детства. Вообразите себя в далеком отсюда краю и предположите, будто там вы совершили роковую ошибку не важно, какую именно и из каких побуждений, но последствия которой будут преследовать вас всю жизнь, омрачая самое ваше существование. И помните, я ведь не сказал «преступление». Я говорю не о пролитии чьей-то крови или каком-либо еще нарушении закона, грозящим той или иной карой. Нет, я говорю об ошибке. Однако со временем ее последствия становятся для вас невыносимыми. Вы ищете способы обрести облегчение необычные способы, однако не преступные и не противозаконные. И все же вы несчастны, ибо надежда покинула вас на самой заре юности, ваше солнце полностью затмилось в полдень и вы чувствуете, что оно останется в затмении до заката.

Горькие, низменные воспоминания вот все, что предлагает вам память; вы скитаетесь по свету, ища отдохновения в изгнании, счастья — в удовольствиях, в холодных, чувственных удовольствиях, имею я в виду, которые притупляют ум и парализуют чувства. С окаменевшим сердцем и опустошенной душой вы возвращаетесь к родным пенатам после долгих лет добровольного изгнания и знакомитесь — как и где, значения не имеет — с кем-то, в ком находите те чудесные, светлые качества, какие тщетно искали предыдущие двадцать лет, и они свежи, прекрасны, чисти и незапятнанны.
Такое знакомство воскрешает вас, излечивает — вы чувствуете, что вернулись ваши лучшие дни, дни более высоких устремлений, более возвышенных чувств и вас охватывает желание начать жизнь сначала, прожить оставшиеся вам дни более плодотворно, более достойно бессмертного создания. И чтобы достигнуть этой цели, вправе ли вы преодолеть препятствие, навязываемое обычаем, всего лишь досадную условность, которую ваша совесть не освящает и ваш здравый смысл не признает?

Он умолк в ожидании ответа. Но что я могла сказать? О, если бы какой-нибудь благой дух подсказал мне взвешенный исчерпывающий ответ! Тщетная надежда! В плюще вокруг меня шелестел западный ветерок, но не нашлось Ариэля воспользоваться им, чтобы нашептать мне нужные слова; в цветущих ветвях над моей головой звенели птичьи трели, но и их нежная музыка ничего посоветовать не могла.
Вновь мистер Рочестер задал вопрос:
— Имеет ли право этот грешный скиталец, теперь раскаивающийся и взыскующий душевного мира, пренебречь мнением света, чтобы навеки связать с собой судьбу этой кроткой, возвышенной, милосердной души, тем самым обретя покой и возрождение к новой жизни?

— Сэр, — ответила я, — покой скитальца или возрождение грешника не должны зависеть от простых смертных. Люди умирают, философы изменяют мудрости, а христиане — добродетели. Если кто-то, кого вы знаете, страдал и ошибался, пусть он ищет силы для раскаяния и исцеления не у ближних, но выше.
— Но орудие… орудие! Господь для своих деяний выбирает орудие. Я сам — оставим притчи — был суетным, порочным человеком, не находившим покоя, и я верю, что нашел орудие моего исцеления в…

Он умолк, птицы продолжали щебетать, чуть шелестели листья. Меня почти удивило, что они не оборвали щебета и шелеста, лишь бы услышать непроизнесенное признание. Впрочем, ждать им пришлось бы немало минут — так долго длилось молчание. Наконец я подняла глаза на медлящего, он жадно всматривался в меня.
— Мой дружок, — сказал он совсем другим тоном, и лицо у него тоже стало другим: мягкость и проникновенность сменились холодностью и сарказмом, — вы ведь заметили мою склонность к мисс Ингрэм? Не кажется ли вам, что она, если я женюсь на ней, возродит меня, как никто другой?

Он вскочил, прошел до конца дорожки, а вернулся, напевая какой-то мотив.
— Джейн, Джейн, — сказал он, остановившись передо мной, — вы совсем побелели из-за бессонной ночи.

Вы проклинаете меня за то, что я нарушил ваш ночной отдых?

— Проклинаю? Нет, сэр.
— Пожмите мне руку в подтверждение своих слов. Какие холодные пальцы!

Вчера ночью, когда я прикоснулся к ним у двери в потайную комнату, они были теплее. Джейн, когда вы снова разделите мое ночное бдение?
— Когда бы я ни оказалась нужной, сэр.
— Например, в ночь накануне моей свадьбы! Я уверен, что не сумею уснуть. Обещаете составить мне компанию?

С вами я смогу говорить о моей красавице. Ведь вы уже видели ее, познакомились с ней!
— Да, сэр.

— Какая величавость, точно статуя, Джейн. Высокая, смуглая, пышная, и волосы, какими, наверное, гордились знатные карфагенянки. Боже мой! Дент и Линн направляются к конюшне! Идите к дому между лаврами, вон в ту калитку.
Я пошла в одну сторону, он в другую, и я услышала, как во дворе он сказал весело:

— Мейсон вас всех опередил! Уехал еще до зари. Я встал в четыре, чтобы проводить его.

Продолжение следует…
«Джейн Эйр», Бронте Ш., перевод И. Гуровой

Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори