Лика

Без свидетелей (ч.2,3)

Публикации Разное Болталка
Продолжение незаконченной повести
Глава 2

Без всякой надежды забыться спасительным сном, я смотрела в потолок, на котором наизусть знала изгиб каждой трещины, как когда-то знала морщинки на лице своей Ба. Часы пробили двенадцать, потом час, два и три ночи. Надо бы придумать отговорку и не пойти на работу. Кому я там нужна? Я — ненужная училка никому ненужного английского языка в никому ненужном провинциальном городке, единственной гордостью и достопримечательностью которого была личность Дмитрия Зимина. Зачем я здесь, что делаю в этом вымирающем городе, в этой пустой квартире? Меня ничего не держит. Я без корней. Как цветок перекати-поле. Могу катиться на все четыре стороны. Но я слабая и безвольная, спряталась в угол и подглядываю оттуда за жизнью, будто и не живу набело, а только черновик пишу.

Голова нещадно болела и гудела. Разворошенный улей, а не голова. Потом в ней вдруг что-то лопнуло и улей замолчал. Все вокруг сразу стало теплым, невесомым и дребезжащим маревом — видимо, обезболивающие таблетки, выпитые за день, наконец подействовали разом. Перед глазами тускло, как очень далекие звезды, замерцали образы любимых людей. Слезы побежали по вискам в волосы, пробрались там извилистыми тропками к шее, щекотно скатились по ней и расплылись на подушке мокрыми пятнами, а я смотрела в темный потолок и старательно откручивала назад колесо времени. Вернуться назад всегда можно. При условии, что ты в здравой памяти.

Зимина я знала с семи лет и влюбилась в него, красивого и взрослого, ранним утром первого сентября, когда он, ученик одиннадцатого класса, поднял меня, первоклашку, высоко на руки и по традиции торжественно пронес перед всей школой. Невероятно гордая, я изо всех сил трезвонила колокольчиком над его ухом, возвещая начало учебного года. После прохождения почетного круга он поставил меня на асфальт, поправил съехавший с моих тонких, светлых волос большой праздничный бант и улыбнулся:
— Здорово ты звонила колокольчиком! Так громко, что я чуть не оглох.

Я смутилась, и чтобы скрыть это, быстро крутанулась на каблучках новеньких туфель и побежала к классу, но буквально через несколько метров угодила в небольшую скользкую лужу и упала в нее навзничь. Еще минуту назад я была вся такая нарядная и гордая, а теперь на глазах всей школы барахталась в грязной жиже и готова была заплакать от стыда и обиды. Димка быстро подскочил ко мне, выдернул из лужи, поставил на ноги и краем своей чистой рубашки аккуратно стер грязь с моего чумазого лица, вытер руки. Так мы подружились.

Наша дружба длилась целый год, пока он не закончил школу и не ушел в армию. Я ждала его возвращения длинных два года и сначала хвасталась всем, что у меня есть друг — пограничник, а потом стала привирать, что Димка — мой брат и когда он вернется из армии, то накажет всех моих обидчиков. К концу второго года я уже и сама уверовала в эти выдумки и считала Зимина своим братом. Было ли это детской любовью или эта была потребность во взрослом защитнике — я так и не поняла, но прикипела к нему всей душой и любила до последней капельки.

Я выросла с бабушкой. Папа умер, когда мне было три года. В тот злополучный день он выпил на работе грамм двести водки за здоровье какого-то именинника и через сутки скончался в страшных болях от ожога пищевода. Судачили, что его специально отравили, потому что он перешел кому-то дорогу и стал начальником цеха. В его-то годы молодые, да сразу начальник! Больно резвый… Мама запила с горя так, что спустя полтора года бабушка забрала меня к себе. «На время», — думала она. Мы уехали в небольшой городок под Хабаровском, и я хорошо помню, как в дороге бабуля вкусно кормила меня вареной курицей с яйцами и как спокойно и сладко спалось мне под ее незнакомым, но таким надежным и мягким боком. Помню успокаивающий перестук колес поезда, уносившего меня все дальше и дальше от беспутной матери, которая отдала меня бабушке легко, как совсем ненужную вещь.

— А не надо меня учить жить, я сама жизнью ученая! — кричала она, когда бабушка, вконец растревоженная пьяным бредом, который дочь каждый раз несла по телефону, выпросила на работе три дня за свой счет и приехала к нам. — Не нравится, как живу, так и вали отсюда! И малую забирай, коли боишься за нее. Мне свою личную жизнь устраивать надо, а она мне только мешает! Где ей здесь место? Неетуу!

Мать скривилась в язвительном поклоне, рука пьяно взметнулась вверх, описала неровный полукруг в спертом воздухе, провонявшем бычками, дешевым пойлом и немытой посудой, упала и бессильно повисла вдоль исхудавшего тела, укутанного в цветастый халат.
— Что же ты делаешь со своей жизнью, дочка? На тебя ж смотреть страшно. Ты ж как Валька стала, помнишь, которая пьяная замерзла зимой на улице! Помнишь, как ты осуждала ее? А теперь сама как Валька стала. Так у той хоть дети выросли, а ты?! У тебя ж дитё малое! Что оно видит? Да разве ж можно так? Во что ты превращаешь себя? Пьешь беспробудно, мужиков водишь, дома грязь, как в хлеву. Поехали ко мне! В родных стенах начнешь все заново, а я помогу тебе всем, чем могу.
— Ха! Поехать в эту дыру?! Ну насмешила! Да и чем, чем ты мне поможешь? Ты, которая всю свою жизнь гордо просрала! Чем ты мне можешь помочь? Только если и мою жизнь просрать? Да что ты вообще про жизнь знаешь-то, господи? Ну уж нет! Вали отсюда со своими нравоучениями и не указывай мне, как жить! И эту, — она мотнула головой в мою сторону, — забирай себе и воспитывай, как хочешь, коли добрая такая! А не заберешь, так я ее цыганам отдам! — пригрозила она. — Две канистры спирта за нее обещали, между прочим.

Бабушка в отчаянии обернулась ко мне:
— Танечка, ты когда-нибудь каталась на поезде? Поедешь ко мне жить? У меня хорошо дома, спокойно, я любить тебя буду.
Она взяла меня на руки, а я вдруг стала вырываться и плакать:
— Мишка, мишка! Я без него не поеду!
— Что за Мишка?! — не поняла бабушка и уставилась на дочь.
— Да медведь это ее! Я, между прочим, подарила!

Мама поискала глазами медведя, вытащила из-под одеяла замусоленного желтого мишку с висящим на короткой нитке глазом и пихнула его мне в живот:
— Держи, дочка, своего медведя и мать не забывай, слышишь? Я приеду тебя навестить. Как-нибудь. А теперь валите уже отсюда. Устала я.

Она плюхнулась на стул, сдвинула локтем к центру стола грязные тарелки, примостила среди них непутевую голову и заснула, не дождавшись нашего ухода.

Больше я ее никогда не видела. К сорока годам, скопив букет из цирроза печени и нескольких инфарктов, она умерла от сердечной недостаточности. В названии диагноза бабушка видела глубокий смысл. Так рассказывала эту историю бабуля. Я из того времени смутно помню только, как однажды какой-то дядька упал на меня тяжелым телом и захрапел, а я еле выбралась из-под него, спряталась за шторой в углу и провела там всю ночь. Да еще помню, как мама больно ткнула меня на прощание мишкой в живот, и как я всю дорогу боялась потерять своего плюшевого друга с оторванным глазом. Ба потом отстирала его и крепко-накрепко пришила ему нос и оба глаза. Вон он виднеется сейчас на шкафу в лунном свете. А больше я ничего не помню из той жизни. Иногда забыть что-то — настоящее спасение.

Димка вернулся из армии весной. Я узнала об этом, когда прыгала во дворе в «резиночки».
— Танюшка, а что это ты тут прыгаешь? Твой Димка вернулся из армии, разве ты не знаешь? — радостно известила меня на ходу соседка тетя Зоя по прозвищу «бочонок на тонких ножках», и в раскачку, как уточка, наперевес с сумками, полными продуктов, подошла к подъезду, ловко подцепила ногой дверь и протиснулась в нее, выпустив из темной сырости тяжелый дух застоявшейся кошачьей мочи.

От счастья я застыла на месте, потом обвела победным взглядом притихших подружек и, бросив им: «Я побежала, мой брат вернулся!», припустила со всех ног к его дому. Девчонки провожали меня завистливым взглядом. Кажется, мое убедительное вранье заставило и их поверить в то, что Димка — мой брат. Двоюродный или троюродный — неважно, главное — мой брат. Да я и сама уже верила в это.

Димка жил с мамой через несколько домов от нас. Помню, как неслась со всех ног по улице и встречный ветер свистел у меня в ушах. Большие деревья мелькали серыми стволами, и воздух сладко и горько пах распустившимися тополиными почками, налипавшими на подошвы туфель.

Во дворе старого трехэтажного дома, за сколоченным из досок длинным столом шло веселье — возвращение Димки из армии праздновали второй день. Когда-то кучерявый и синеглазый гармонист дядя Боря притащил из дома инструмент и пытался играть старые песни, но кто-то из молодых все время со смехом вытаскивал из его рук гармонь и снова ставил свою музыку. Дядя Боря упорно тянулся к гармошке, но ее снова отбирали, ставили на скамейку подальше от него, и гармонь, протяжно ухнув на прощание бархатным басом, обиженно поблескивала в сторонке бордовым грифом.

Наконец дядя Боря смирился, и подперев рукой щеку, то с умилением смотрел, как Димка танцует привезенный из армии новомодный «брейк-данс», то клонился березкой низко к земле и с гордостью показывал рукой под столом воображаемому собеседнику:
— Я его вооот с таких лет знаю — от горшка два вершка был малёк. А какой парень вырос! Дим-ка! — громко и пьяно выкрикивал он.

Димка махал ему в ответ, дядя Боря расплывался в счастливой улыбке, с гордостью выставлял из кулака большой палец и хвастался: «Вооот такой парень вырос! Вооот такой!» и оттирал пьяные слезы. Сын дяди Бори вернулся с афганской войны в цинковом гробу. Не каждому везло так, как Димке.

Я спряталась за старым деревом и, вжимаясь в его широкий, шершавый ствол, жадно наблюдала за весельем, не решаясь выйти из укрытия. Волнение и стеснение сковали меня так, что, казалось, я кол проглотила. Димка стал совсем взрослым и очень красивым, а я в скромном платьице, косичках, стянутых канцелярскими резинками, и обшарпанных туфлях, предназначенных для гуляния во дворе, чувствовала себя гадким утенком.

Набравшись смелости, я тихонько пробралась на скамейку и села под бочок к дяде Боре. Когда дядя Боря в очередной раз склонился березкой к земле показать с какого горшка он знает Димку, а потом резко выпрямился с призывным криком «Дим-ка!», я несмело потупила глаза и не поняла, как в следующий миг взлетела в воздух.
— Танюшка, сестренка!

Димка одним движением выхватил меня из-за стола и радостно сотрясал в воздухе, как маленького ребенка, а я стеснительно висела в его сильных руках длинной девятилетней плетью, и счастье острыми весенними лучами грело меня. И небо было пронзительно голубое, без единого облака.

Глава 3

В армии Зимин подружился со Стасом — московским мажором и баловнем судьбы.
— Я здесь по залету. Сам дурак. Завалил три сессии в МГИМО, вот отец и сослал меня на перевоспитание, — признался как-то Стас, — говорит, армия — последний шанс сделать из меня нормального человека.

Отец, большой начальник в госкорпорации, мечтал о сыне-дипломате, а сын мечтал о шоу-бизнесе и пел в мальчишеской группе. «Тьфу, клоун!», — с досадой сплевывал он через плечо, презрительно глядя на выступление сына по телевизору: хорошенькие, как на подбор, мальчики пели бессмысленные песенки и вытанцовывали чёрти что. И это будущий дипломат? Да срочно его в армию, в тьму-таракань, степь, пустыню, ледники — куда угодно, лишь бы выбить эту дурь из башки! Так Стас по папину хотению и по его велению оказался на самом дальнем рубеже отечества — российско-китайской границе, где бессмысленными часами печатал на плацу строевой шаг и громко, так, чтобы китайцы по ту сторону границы устрашились, орал во все горло «На границе тучи ходят хмуро, Край суровый тишиной объят. У высоких берегов Амура Часовые Родины стоят». «И что изменилось?» — шутил Стас. — «Ничего! Снова песни, и снова мальчики».

Отец ждал от армии перемен к лучшему, а сын и в армии организовал самодеятельность. Он быстро нашел контакт с начальником клуба старшим лейтенантом Башкировым и уже через месяц после проведенного «кастинга» в дивизии был создан ансамбль песни и пляски. «Хор крепостных графа Башкирова», — снова острил Стас.

Вообще, он оказался на удивление харизматичным балаболом, в котором странным образом уживались цинизм и добродушие, надменность и общительность. Димка успешно прошел отбор в ансамбль, был зачислен в «Хор крепостных» и почти сразу попал под обаяние москвича. Он слушал его рассказы о богатой жизни в столице как о жизни на другой планете. Дорогие машины, красивые девушки, ночные клубы, пентхаусы и особняки, травка и кокаин, шампанское и вина аж по пятьсот долларов за бутылку (да ничё особенного, голова просто на утро не болит), яхты и частные самолеты, Лазурный берег и Ибица и много, много известных имен… Такое Димка разве что в кино видел, а здесь сидит рядом человек, наследный миллионер, ест с тобой из одной кастрюли перловку с вареным салом вместо мяса и вот так запросто рассказывает о том, как беспечно он жил на гражданке.

Зимин мечтал попасть в Москву и завидовал Стасу. Но не той завистью, что «отмутузю его на хрен», а той, что «хочу так же, как он». А почему бы ему не рискнуть и не попытать счастья в Москве? Что он теряет? Да ничего. У него вообще ничего нет, кроме места на кладбище, где похоронены бабушка с дедушкой и маленькой двухкомнатной коробочки, где живет с мамой.

В армии Зимин старательно учился всему, чему мог. У Стаса — танцам и пению, у Башкирова, закончившего музыкальную школу по классу фортепиано — игре и музыкальной грамоте. Получалось у него хорошо. Даже очень хорошо. Так хорошо, что однажды перед дембелем Стас предложил: «Слушай, Димон, а не перебраться ли тебе из своего Засранска в Москву? Я помогу на первых порах, познакомлю с нужными людьми, а там уж все будет зависеть от тебя». На том и порешили.

После демобилизации Димка вернулся домой и стал ждать звонка Стаса. Но для себя он твердо решил: даже если Стас не позвонит, он все равно уедет в Москву работать, учиться, добиваться успеха. Упорства и характера ему не занимать. Но Стас позвонил и вот кто знает,
не встреть он этого мажора, нарисовавшего ему картины красивой жизни и наобещавшего с три короба, так, может, и не случилось бы беды. Жил бы себе человек и жил спокойной, неприметной жизнью: работа-женитьба-дети-внуки-пенсия-дача-стук-стук гвоздиками о крышку гроба-конец скучного фильма, безвестным режиссером которого был сам. Но Зимин хотел вырваться из серости и прожить яркую жизнь. И все у него получилось — вырвался, прожил. Только вот стук гвоздиков над ним раздался слишком рано, и фильм оборвался на середине, в самом интересном месте. А кто знает, что лучше: посмотреть интересный фильм до половины или досмотреть длинный и скучный до конца?

Стас позвонил в декабре, сказал, что одной довольно известной певице М. требуется в группу танцор и, если Димка приедет, он представит его эстрадной диве. Сам Стас «выбыл из игры»: батенька приставил к нему охранника и под его бдительным оком Стасу предстояло закончить два последних курса МГИМО и вступить на лощеный дипломатический путь в какой-нибудь благополучной стране, например, в Великобритании. Так обещал папенька. Честно говоря, охранник был уже не нужен. Армия неплохо вправила Стасу мозги: в одном месте он увидел столько инертных и недалеких людей, что сразу захотел учиться, чтобы не дай бог когда-нибудь не оказаться в их безликом круге. Уж у кого-кого, а у него для этого были все возможности, и он решил их использовать. Прав был отец: армия хорошенько вправила Стасу мозги, там он увидел другой мир и испугался потерять свой. На то и был расчет практичного отца.

А Димка под тяжелые вздохи матери стал собираться в Москву.
— Ты, сынок, конечно, езжай! Езжай. Я все понимаю, надо попытать счастье, что тебе здесь делать с твоими способностями. Только боюсь я: в Москве этой ведь каждый за себя, а ты такой добрый, доверчивый, вдруг обманут тебя, втянут во что нехорошее? Молодой ты еще! — Она покорно утирала редкие слезы — будто кран какой открыли у нее в голове, и он все время подтекал.

Повод для тревоги у нее был весомый. Вот также, как сейчас сын, уехал семнадцать лет назад за хорошей жизнью ее муж — отец Димки. Уехал — и не вернулся. Пропал в прямом смысле слова. Позвонил, что добрался, устроился работать на какой-то стройке и все — пропал без вести человек. Ни в мертвых его нет, ни в живых не числится. И она — ни вдова, ни замужняя жена. А ведь какие планы они строили! Перебраться в Москву, зажить по-человечески, ходить в театры, музеи, дать сыну хорошее образование, женить, внуков растить — чтоб все, как у людей было: спокойно, достойно, с достатком.

Ох, сколько слез она выплакала в те первые годы, сколько сомнений пережила и обиды натерпелась. Народ ведь у нас какой: охотнее верит в плохое, чем в хорошее. Придет человек на работу с синяком, так ни одна собака не поверит, что он упал или ночью неосторожно в дверь вписался. Так и с ней вышло: за спиной шептались, что муж устроился в Москве, да и бросил ее с сыном. Со своим самоваром, мол, в Тулу не ездят…

А теперь вот и Димка собрался в Москву. Ох, не случилось бы с ним какой беды! И парень этот, сынок богатеньких родителей, не нравился ей. Не втянул бы он ее простодушного сына в какую авантюру. И этот шоу-бизнес не давал ей покоя… Там же все пьют, наркотики употребляют или вообще гомиками (прости, Господи!) становятся. И что это за профессия такая для мужика — танцевать?! Куда только мир катится?

Но Димка уверял ее, что за зиму осмотрится, а весной поступит в вечерний институт, ну а подтанцовка — это просто работа, за которую платят хорошие деньги, не собирается он всю жизнь танцевать.
— Дим, а, может, лучше в Хабаровск или Владивосток поедешь? Все поближе будет. На что тебе эта Москва сдалась, а, сынок? — спрашивала она без особой надежды.
— Ну мамуль, ну сколько можно одно и тоже? Никуда я не денусь и во все тяжкие не пущусь. Не бойся ты! Я же понимаю, что у меня есть ты. Теперь я буду нести за тебя ответственность. Вот устроюсь в Москве, начну зарабатывать, и ты обязательно приедешь ко мне, походишь по театрам, выставкам. Я куплю тебе билет на твою любимую Доронину.

Она оглядывала крепкую, возмужавшую фигуру сына, любовалась чуть рыжеватой щетиной на небритых щеках, светлыми кудрями и сердце ее сладко и горько щемило: весь в отца. В браке она прожила пять счастливых лет и в душе, как икона в красном уголке, муж всегда стоял на почетном месте. И Димку она всегда равняла на него, не давая поводов думать, что отец бросил их. Не бросил. Пропал. Какая-то страшная беда с ним случилась, иначе они были бы вместе.

Не похоронив мужа, она так и маялась: то верила, что он жив, то верила, что мертв. Иногда он мерещился ей в незнакомых мужчинах: то лицом, то фигурой, то походкой они были похожи на ее Костика. Хорошим человеком был ее муж. Говорят, время лечит. Глупости какие! Нет, время просто затягивает рану, а рубец остается, а под ним ткань немеет или болит. Она посмотрела на фотографию мужа — молодой, смеется гордый, что рыбину в пол своего роста поймал — и мысленно обратилась, к нему, как к ангелу-хранителю: «Не дай сыну пропасть! Помоги, будь рядом!»

Что меня всегда удивляло в Димке, так это его доброта. Вот скажите, зашел бы другой двадцатилетний парень проститься с какой-то там третьеклашкой, которая вбила себе в голову, что он ее брат? А Димка зашел. На улице было аномально холодно: минус тридцать. Птицы камнями падали с неба. Мы с подружками отогревали их в подъезде под батареями, но ни одну не могли оживить, поэтому каждый день в те лютые морозы мы выдалбливали в затвердевших сугробах маленькие могилки, хоронили оттаявшие тушки и мастерили из веточек крестики над ними.

И вот в этот холод Димка не поленился прийти ко мне. Помню, как открыла дверь, а на пороге стоит он — большой, с веселыми голубыми глазами, пунцовыми от мороза щеками и застывшими от горячего дыхания ледяными бусинами на шарфе.
— Привет, сестренка! Я пришел сказать тебе до свидания! Завтра уезжаю в Москву.

Он вошел в коридор и внес с собой холодный, острый запах высушенного на морозе белья. Знаете такой? Хрустально чистый и свежий? Так пахло в тот год мое счастье.
— Что ты замерла? — рассмеялся Димка и легонько щелкнул меня по носу. — Чаем напоишь или так и будем в коридоре стоять?

Мы пили чай на кухне, а Димка рассказывал, как он долго, целых шесть дней, будет ехать на поезде почти через всю нашу страну, увидит много городов и людей и это будет интересным приключением. А потом он приедет в Москву и пришлет мне открытку по почте. Но случится это не скоро. Может, через месяц, когда он устроится в столице.

— А ты пока хорошо учись. Вот закончишь школу, и приедешь ко мне в Москву поступать в институт.
— Я не могу в Москву. А как же Ба?
— А ты это и для себя, и для бабули сделаешь. Ба ведь будет уже старенькая, и ты должна будешь заботиться о ней, помогать ей. А чтобы помогать, нужно зарабатывать деньги. Чтобы зарабатывать деньги, нужно получить хорошую работу. Чтобы получить хорошую работу, нужно иметь хорошее образование. Чтобы иметь хорошее образование, нужно поступить в хороший институт, а чтобы поступить в хороший институт нужно что?
— Что?! — переспросила я.
— Это ты мне теперь скажи.
— Хорошо учиться?
— Правильно, молодец! Нужно обязательно хорошо учиться. Вот это и есть сейчас твоя главная задача, сестренка. Ты хорошо учишься? Тройки есть в четверти?
— Нет, я вообще-то отличница, у меня только по физкультуре четверка. Хочешь, я тебе дневник покажу?
— Не надо. Я верю тебе.
— Дим, а ты когда снова приедешь?
— Не знаю, Танюшка. Может, через год приеду маму и тебя проведать.
— Ого, как долго! Это ты опять, как в армию уйдешь!

Димка рассмеялся и во рту обнаружилась пропажа одного зуба — издержки армейской службы.
— Дим, тебе нельзя в Москву без зуба. Так некрасиво.
— Ничего, заработаю денег и первым делом вставлю зуб, глазастая ты моя.

На следующий день Димка уехал в Москву, но добрался он до нее только через месяц. В дороге, как он и говорил, с ним случилось приключение.
  • Луциана Романская

    Ямогу: OOAK Monster high, Ever after high, роспись на заказ,
    БЖД мейкап, кастом кукол Блайз

  • Blythe Peredbogova

    Ямогу: Если у Вас есть блайзочка, то готова раскрыть ей душу и характер. По Вашим заказам

Обсуждение (3)

Называется — зашла одним глазком глянуть и ПОНЕСЛАСЬ…
хи-хи:)))))
Волнуюсь за ребят)))) Что же будет дальше??