Семнадцать мгновений весны. 1 - 4 серия. Августфест 2024

Дамы и Господа!
На сцене представлена наша экранизация романа
Юлиана Семёнова «Семнадцать мгновений весны»

Первый звонок 🔔

Второй звонок 🔔

Третий звонок 🔔

Мы начинаем!

Предлагаем перед просмотром окунуться в атмосферу.

Трейлер


___
Сцена в лесу.







— Господин Бользен! Вы меня слышите?


Я должна сказать Вам следующее: не знаю, как Вы, но я уже зарядилась кислородом для нашей ужасной городской жизни. Нам, вероятно, уже пора домой?


— Пожалуй, пора.
— Господин Бользен! Будьте любезны, помогите мне, я не могу перешагнуть через это!

— Прошу, фрау Заурих.

— Вот уже несколько лет Вы меня ранней весной вывозите сюда. Скажу откровенно, что мне этой прогулки хватает почти на целый год.

Мне не очень хочется возвращаться в город, а Вам?

В том-то и дело. Мне до черта надоело мое учреждение, я имею в виду этот проклятый кабак. И мою, с Вашего позволения, профессию. Если бы не война и дети мои были живы…

Вы знаете, какая это трава? Это лечебная трава. Если ее посушить, то очень хорошо из нее отвар сделать. Нужно пить этот отвар при больных почках.

— У Вас болят почки?
— Нет.
— Очень жаль, потому что этот отвар очень хорошо помогает при больных почках.

Как хорошо птицы поют! Хорошо, что пришла весна. Вы знаете, весна- это победа! Над голодом, победа над зимой. И даже победа над смертью.
— Вы так думаете?
— А Вы?
— Пожалуй, Вы правы.
— Да, я права!


Мы расскажем вам о некоторых событиях последней военной весны.
Последней весны войны.
Через три месяца фашизм будет разгромлен.
А сейчас ожесточенные бои идут на Одере, под Будапештом, в Померании.
Мы расскажем лишь о 17 днях этой весны.

Штирлиц дома. Прием радиограммы.

Он любил это время года. Снега почти не было. По утрам верхушки сосен освещались солнцем и казалось, что уже лето. Здесь, в Бабельсберге, недалеко от Потсдама, в своем коттедже он жил один. Бабельсберг остался почти не тронут бомбежками. Сюда только доносилась канонада, день ото дня более слышная. Народу здесь, как и в Берлине, осталось мало. Люди спасались от налетов, уезжая в деревни, в горы.

— Добрый вечер, господин Штирлиц.
— Добрый вечер! На сегодня Вы свободны.

— Спасибо, вот Ваша почта, господин Штирлиц. Я сейчас приготовлю Вам ужин и уйду.
— Хорошо. Который час?
— Около семи, господин Штирлиц.
— А точнее?

— Без четверти семь.
— Хорошо.
Счастливая девочка. Она может себе позволить это «около семи». Самые счастливые люди на земле те, которые могут вольно обращаться со временем, ничуть не опасаясь за последствия — подумал Штирлиц.
Приготовив ужин девушка ушла. Штирлиц опустил светомаскировку и включил радио.

— Я- Москва, Север-1, вызывается Тайга-5. Сообщаю, на геологических партиях 12, 16, 21 результаты анализы шихты присланы соответственно 1-го, 3-го и 7-го января этого года. 38, 977, 35, 610, 97, 653,…

Это была шифровка, предназначенная для него. Он ждал ее уже 6 дней. Такие шифровки он получал раз в месяц. Цифр было много. Диктор читал их привычно сухо и четко. Для него эти цифры были только цифрами.

Задание, полученное Штирлицем через московское радио, гласило, что Юстас должен узнать от чьего имени ведутся сепаратные переговоры Германии с Западом. Шифровка была подписана Алексом.
Алексом был руководитель советской разведки, а Юстасом — он, штандартенфюрер Штирлиц, известный в Москве как полковник Максим Максимович Исаев только высшему руководству.


Кафе Элефант. Штирлиц, фрау Заурих, Габи.


— Здравствуйте, господин Бользен.

— Добрый день, фрау Заурих. Посидите со мной.

— Господин Бользен, у меня есть идея.

— Давайте.

— Габи, если будут звонить, я играю в шахматы.

— Господин Бользен, я сегодня, вероятно, Вас обыграю.

— Прошлый раз у Вас была такая же мысль.

— Прошлый раз я была явно не в ударе. Даже Габи это сказала.

— А где она, кстати? Я что-то её давно не видел!

— Ну что Вы! Сидит, как всегда, тихо, как мышка в углу и стучит свои чудесные статейки.

У нас так холодно в доме!

Вы знаете, мне кажется, что теперь там одинаково холодно, что зимой, что летом.

А это мои бусы, очень старинные бусы, это ещё бусы моей мамы!

Да! Так особенно холодно в комнате, которую занимает фрау Набель. Эта комната у нас угловая. Это была комната моего старшего сына.

— Фрау Набель, хозяин просил перепечатать меню.

— Хорошо, Пауль. Я перепечатаю.
— Хозяин просил сейчас перепечатать.

— Хорошо, я сейчас перепечатаю.


— А что, фрау Набель была знакома с Вашим сыном?

— Нет, что Вы! Набель его не знала.

Мы с ней познакомились, когда разбомбили ее дом.

Это что, мат?

Нет, так не пойдет! Вы так не играли, я так не играла! Ставьте обратно. Так не надо!

Я буду играть защиту Каракан. Только Вы мне не мешайте, пожалуйста!

— Что Вы будете играть?
— Защиту Каракан.

— Ну, прошу!

Штирлиц и агент Клаус.

Штирлиц ждал своего агента. Его звали Клаус. Его завербовали 2 года назад. Он сам шел на вербовку. Бывшему корректору хотелось острых ощущений. Работал он артистично, обезоруживая искренностью и резкостью суждений. Ему позволяли говорить все, лишь бы работа была результативной и быстрой.

Шла запись магнитофона.

Запись закончилась.

— С куревом у пастора было плохо.
— Да, я измучился там без табака. Старичок говорун, мне просто хотелось повеситься без курева. А откуда Вы, собственно…
— Когда Вы курите, Вы начинаете подкашливать. Не замечали?
— Нет, не замечал.
— Значит Вы убеждены, что старик наладит Вам связь?
— Да, он сделает для меня все, что угодно. То, что он укрывал у себя беглеца из концлагеря, уже говорит о его отношении к режиму. Больше всего я люблю работать с интеллигентами и священниками. Это поразительно видеть, как человек идет на гибель. Иногда мне хотелось крикнуть иному: куда, дурашка, стой. У Вас нет рыбных консервов? Я с ума схожу без рыбы. Фосфора требуют нервные клетки.

— Я достану Вам хороших рыбных консерв. Каких Вы хотите?
— Я люблю в масле.
— Какого производства, наши или…
— Или. Пусть это непатриотично, но я предпочитаю продукты, сделанные в Америке или во Франции.

— Я достану Вам ящик настоящих французских сардин. Они в оливковом масле, пряные и в них масса фосфора. Я вчера посмотрел Ваше досье.
— Дорого бы я заплатил, чтобы взглянуть на него хотя бы одним глазом.
— Это не так интересно, как кажется. Когда Вы смеетесь, разговариваете, жалуетесь на боль в печени, это впечатляет, если учесть, что до этого Вы провели головоломную операцию. А в Вашем досье скучно. Рапорты, донесения. Все смешалось. Ваши доносы, доносы на Вас. Нет, это неинтересно. Занятно другое. Я подсчитал, что по Вашим рапортам, благодаря Вашей инициативе, было арестовано 97 человек. И все они молчали о Вас. Все, без исключения. А их в гестапо довольно лихо обрабатывали.
— А зачем Вы мне говорите об этом?
— Не знаю. Пытаюсь анализировать, что ли. Вам бывало больно, когда людей, дававших Вам приют, потом забирали?

— Черт его поймет. Вероятно, я чувствовал себя сильным, вступая с ними в единоборство. Меня увлекала схватка, а что с ними было потом… Не знаю. А что будет потом с нами, со всеми?
— Тоже верно.
— После нас — хоть потоп. И потом, наши люди — это же трусость, низость, жадность, доносы — в каждом, просто-напросто в каждом. Среди рабов нельзя быть свободным. Так не лучше ли быть самым свободным среди рабов?
— Кто приходил вчера вечером к пастору?
— Никто. Нет, Вы ошибаетесь. Во всяком случае, от вас никто не приходил. Я там был совершенно один. Вчера никто не приходил. А позавчера приходила его сестра. Он ее так любит. Узнает по звуку шагов.

— Значит Вы убеждены, что старик будет работать на Вас?
— Я, как известно, не работаю вхолостую. Конечно будет. Вообще, я чувствую в себе призвание оппозиционера, трибуны, вождя. Я подавляю людей своим напором. Логикой мышления. Этот пастор очень опасный человек. Кто-то совершил большую ошибку, выпустив его.
— Возможно. Молодчина, Клаус. Только не хвастайтесь сверх меры. Теперь о деле. Несколько дней Вы проживете на одной нашей квартире. Потому что после Вам предстоит серьезная работа. Причем не по моей части. Возьмите лист бумаги и пишите следующее. «Штандартенфюрер, я смертельно устал. Мои силы на исходе. Я честно работал, но больше не могу. Я хочу отдыха. Клаус».
Я думаю, Вам не помешает на недельку съездить в Инсбрук? Там казино работает, юные лыжницы по-прежнему катаются с гор. Без этого официального письма я не смогу отбить для Вас неделю счастья. Иначе меня обвинят в либерализме к любимчикам.

— Спасибо. Только денег у меня много.
— Лишние не помешают?
— Не помешают. Говорят, теперь дорого лечится грипп.
— Вспомните еще раз, Вас никто не видел у пастора?
— Вспоминать нечего, никто.
— Это письмо мы опустим по дороге на Вашу новую квартиру. Набросайте еще одно, пастору, чтобы не было подозрений. Его напишите сами, я не буду Вам мешать. Заварю еще кофе.

Читаю третий вариант.
«Честность подразумевает действия, вера зиждется на борьбе. Поэтому я не могу простить себе бездействия. Бездействие хуже предательства. Я ухожу, чтобы продолжить борьбу. Клаус.» — Ну как?
— Лихо. Вы не пробовали сочинять?
— Нет. Если бы я умел сочинять, разве я стал бы…
— Продолжайте, мы же говорим в открытую. Вы хотели сказать, умей Вы сочинять, разве бы Вы работали на нас?
— Да.
— Со мной-то Вам какой резон быть неискренним? Никакого нет резона. Допивайте свой коньяк и тронемся. Уже светает, скоро опять прилетят.


— Квартира далеко?
— В лесу, километров десять. Там тихо, отоспитесь как следует. Скажите, Клаус, а о министре Краузе, о бывшем министре Краузе, он молчал?

— Молчал. Я написал об этом в отчете. Сразу замыкался в себе, а жать на него я боялся.
— Правильно делали.
— И о Швейцарии он молчал?
— Наглухо.

— Ладно, подберемся с другого края.
— Конечно. Важно, что он согласился помогать мне. Ай да пастор!

— Как пахнет изумительно! Сейчас обложусь книгами и буду читать всласть. Книги помогают мне готовиться к работе. Вы любите читать?

— Люблю.
— Я тоже. Хорошая книга делает человека умнее, острее, я бы сказал сложнее.


— Хорошо пахнет прелью. Все приговоренные к смерти, с которыми мне пришлось сидеть перед казнью, любили мне исповедоваться в любви к природе. И находили для этого великолепные слова. Я бы сказал, поразительные слова.

— Знаете, штандартенфюре…







Штирлиц, размышления у дома. Песик.

Штирлиц возвращался домой. Многие годы у него была связь с подпольем. Сегодня эта связь оборвалась окончательно. Профессор Карл Плейшнер, который долгие годы был соратником Штирлица в антифашисткой борьбе, умер.
Возле дома, Штирлиц открыв ворота и припарковав машину во дворе предался размышлениям.

"Хм. Это еще откуда? — удивился Штирлиц"
— Чей же ты, дурашка?

— Ну что, пожалуй, надо тебя покормить. Ну, пошли.

— Заходи! Ладно, принесу тебе сюда.

Прислонившись к двери Штирлиц продолжил ход оборванной мысли.

Штирлиц, Кэт, Эрвин.

Здесь, в Кёпениге, на берегу Шпрее, жили его радисты Эрвин и Кэт. Приезжая сюда, Штирлиц нарушал законы конспирации, которым он уже два десятка лет подчинялся неукоснительно и скрупулезно. Но иначе сейчас он поступить не мог. Кэт была беременна. Сегодня здесь Штирлица не ждали. Они выходили на связь в понедельник, а сегодня была среда. Среда — это был запасный день. И Эрвин понял, что предстоит работа.
— Добрый вечер.




— Славно выглядишь. Ты относишься к тому редкостному типу женщин, которых беременность делает неотразимыми.


— Беременность делает красивой любую женщину. А у тебя просто не было возможности это замечать.

— Это ты правильно сказала.
— Тебе кофе с молоком?
— Откуда молоко? Чёрт, я забыл вам привезти молоко.

— Мне удалось немного обменять, ей обязательно нужно немного молока.

— У нас теперь есть молоко. Даже две банки. И кофе морковный.

— Оказывается, это огромная хитрость — пища для беременных.

— Ты поиграешь нам что-нибудь?
— Хорошо.

— Ты проверял, они тебе не всадили какую-нибудь штуку в отдушину?
— Проверял. Ничего нет, а что? Твои друзья из СД изобрели какую-нибудь новую гадость?
— А черт их знает! Не исключено. Человечество больше всего любит чужие тайны.
— Ну что?
— Я получил задание. Мне следует выяснить, кто из высших бонз собирается выйти на сепаратные переговоры с Западом? Они имеют в виду гитлеровское руководство, не ниже. Как тебе задание, веселое? Там думают, если я не провалился за 20 лет, значит я всесилен? Неплохо бы мне стать заместителем Гиммлера или вообще пробиться в фюреры. Хайль Штирлиц!..

Я становлюсь брюзгой? Ты замечаешь?
— Ничего, тебе идет.
— Как ты думаешь рожать, малыш?

— Кажется, нового способа еще не изобрели.

— Я позавчера говорил с одним акушером. Я не хочу вас пугать, ребята…… но сам здорово испугался. Этот старый доктор сказал мне, что во время родов он может определить национальность любой женщины.
— Я не понимаю.

— Играй, малыш, и не пугайся. Сначала выслушай, а потом мы будем думать, как вылезать из каши. Понимаешь, женщины-то, кричат во время родов.
— Я думала, что они поют песни.
— Понимаешь, малыш, они ведь кричат на родном языке. На диалекте той местности, где родились. Значит, ты будешь кричать «мамочка» по-рязански.
— Что будем делать?
— А если вас отправить в Швецию? Я смогу это сделать.
— Останешься без последней связи.
— Но здесь останусь я.
— Ее одну не выпустят. Только вместе с тобой. Ты, как инвалид, нуждаешься в лечении. Есть приглашение немецких родственников. Одну тебя не выпустят. Это ведь его дядя числится у нас шведским нацистом, а не твой.
— Нет, мы останемся здесь. Ничего, стану кричать по-немецки.

— Что ж, можешь добавлять немного русской брани, только обязательно с берлинским акцентом. Решение этого дела отнесем на завтра. В зависимости от того, что мне завтра ответят, мы и примем решение.

Мюллер и Айсман.


— Ну!
— У меня тоже череп раскалывается. Мечтаю о семи часах сна, как о манне небесной. Никогда не думал, что пытка бессонницей — самая страшная пытка.
— Слушайте, тут такая странная каша заваривается. Сегодня меня вызвал шеф. Они все фантазеры, наши шефы. Им можно фантазировать, у них нет конкретной работы. А давать указания может и дрессированная шимпанзе в цирке. Понимаете, у него вырос огромный зуб на Штирлица.
— На кого?

— Да-да, на Штирлица. Единственный человек в разведке Шелленберга, к которому я относился с симпатией. Спокойный, не лизоблюд, без истерики и без показного рвения. Не верю я тем, кто вертится вокруг начальства и выступает без нужды на наших партийных митингах. Бездари, болтуны, бездельники. А этот молчун. Я люблю молчунов. Если друг молчун — это друг, если враг -так враг. Я уважаю их. У них есть чему поучиться.

— Я знаю Штирлица 8 лет. Я был с ним в Испании. Под Смоленском я его видел под бомбами. Он высечен из кремния и стали.
— Что это Вас на эпитеты потянуло, с усталости? Оставьте эпитеты нашим партийным бонзам. Мы, сыщики, должны выражаться существительными или глаголами. «Он встретился», «она сказала», «он передал». Вы что, не допускаете мысли...?
— Нет. Я не могу поверить в нечестность Штирлица.
— Я тоже.
— Вероятно, надо будет тактично убедить в этом Кальтенбруннера.

— Зачем? А если он хочет, чтобы Штирлиц был нечестным? Зачем его разубеждать? В конце концов, Штирлиц ведь не из нашей конторы, он из 6 управления, а не из гестапо. — Пусть Шелленберг попляшет.
— Шелленберг потребует доказательств. И его в этом поддержит рейхсфюрер.
— Вы так полагаете?
— Убежден.
— Почему?
— Я не могу доказать это. Я убежден, группенфюрер.
— Хорошо, а что делать?
— Я считаю, что следует быть честным перед самим собой. Это определит все последующие действия и поступки.
— Действия и поступки — одно и то же. Пожалуйста, я даю Вам полную возможность быть честным. Берите эти материалы и сделайте свое заключение. До конца честное. А я обопрусь на него, когда буду докладывать шефу о результатах инспекции.

— Почему именно я должен сделать это, группенфюрер?
— Где же Ваша честность, друг мой? Где она? Очень легко советовать другим: будь честным. А поодиночке каждый старается свою нечестность вывернуть честностью. Как бы оправдать себя и свои действия. Разве я не прав?
— Я готов написать рапорт.
— Какой?
— Я напишу, что знаю Штирлица много лет. Могу дать за него любые ручательства.
— Валяйте, пишите.
Начальнику 4 управления группенфюреру СС Мюллеру. Считаю штандартенфюрера СС фон Штирлица истинным арийцем, преданным идеалам фюрера и НСДАП. Прошу разрешить мне не заниматься инспекцией по его делам. Оберштурмбанфюрер СС Айсман.

— Ну что ж, молодец. Я всегда относился к Вам с уважением и полным доверием, а сейчас я имел возможность еще раз убедиться в Вашей порядочности, Айсман!

— Благодарю Вас, группенфюрер.
— Меня Вам не за что благодарить, это я благодарю Вас. Возьмите папки и составьте по ним благоприятный отзыв о работе Штирлица. Не мне Вас учить. Искусство разведчика, тонкость следователя, мужество истинного национал-социалиста. Сколько времени Вам понадобится?
— Чтобы все оформить и подтвердить документально — неделю.
— Пять дней от силы. И не забудьте особо красиво отметить Штирлица в работе с этим… попом. Кальтенбруннер считает, что через попов кое-кто пытается установить связь с Западом, Ватиканом и так далее. Поезжайте поспать. Семь часов я дать не могу, но пять даю. Спите сладко.
— Благодарю Вас. Хайль!


В кафе. Встреча с женой. Габи.

Штирлиц часто заходил в этот подвальчик под названием «Элефант».
Он и сам не помнил, почему так случилось. Это было 10 лет назад. Ему предстояла Испания. Он не знал этого. Но московское командование, зная об этом, устроило ему в кабачке встречу с женой.









___

— Наши успехи неоспоримы. Здравствуйте, Габи. Итак, наши успехи неоспоримы?
— Как всегда.
— Это меня очень радует. А где фрау Заурих?

— У нее заболела приятельница, она понесла ей еду. Хотите сыграем в шахматы?
— Габи, как шахматный партнер Вы меня не интересуете.
— Я это знаю.
— Всего Вам доброго. У меня еще дела.


Кэт в больнице.

Ее привезли в родильный дом с сильным сотрясением мозга. В шоке. Полчаса ее откапывали из-под обломков битого кирпича. Она вообще чудом осталась жива.

— Здравствуйте, фрау Кинн.
— Здравствуйте.

— Я хотел задать Вам несколько вопросов. Вы меня слышите?
— Да.
— Я не стану Вас долго тревожить.
— Откуда Вы?
— Я из страховой компании.
— Моего мужа больше нет?
— Я хотел спросить Вас, когда упала бомба, где он находился?
— Он был в ванной комнате.
— У вас еще оставались брикеты, это такой дефицит. Мы у себя в компании ужасно мерзнем.
— Да, он достал немного по случаю. Его больше нет?

— Я принес Вам печальную весть, фрау Кинн. Его больше нет. Мы помогаем всем, кто пострадал во время этой варварской бомбардировки. Какую помощь Вы хотели бы получить, пока находитесь в больнице? Питанием Вы обеспечены. Одежду мы подготовим ко времени Вашего выхода. Какой очаровательный карапуз. Девочка?
— Мальчик.
— Крикун?
— Нет. Я даже не слышала его голоса. Они должны часто плакать, Вы не знаете?

— Мои орали ужасно. У меня лопались перепонки от их воплей. Но мои рождались худенькими, а Ваш — богатырь. А богатыри все молчуны. Пожалуйста, ответьте еще на один вопрос. На какую сумму было застраховано ваше имущество?
— Не знаю. Этим занимался муж.
— А в каком отделении, тоже не помните?
— Кажется, на углу Курфюрстендам и Каунштрассе.
— Это 27 отделение. Уже проще навести справки. А сумму страховки не припоминаете?
— Кажется, 10 тысяч марок.

— А вот плакать и волноваться молодой маме никак нельзя. Поверьте отцу троих детей. Все это скажется на животике маленького. И Вы услышите его бас. Вы не должны думать о себе. Это время для Вас кончилось навсегда. Сейчас Вы должны думать, прежде всего, о Вашем карапузике.
— Да, я не буду.

— Где Ваши родные? Наша компания поможет им приехать к Вам. Мы оплачиваем проезд, обеспечиваем жильем. Правда гостиницы частью разбиты, частью отданы военным, но у нас есть частные комнаты. Куда следует сообщить?
— Они остались в Кенигсберге, я не знаю, что с ними.
— А родственники мужа? Кому сообщить о несчастье?
— Его родственники в Швеции. Но им писать неудобно. Его дядя — большой друг Германии и нас просили не писать ему. Поэтому письма мы передавали с оказией или через посольство.
— Адрес не помните? Пока я буду записывать адрес Вашего дядюшки, взгляните, нет ли здесь Ваших вещей? Часть вещей из Вашего дома удалось найти. В Вашем положении даже один чемодан — уже подспорье.
Кэт конечно, узнала чемодан, в котором хранилась рация.

— Густав-Георг плац, 25, Стокгольм.
— Вы не устали?
— Немного.
— Посмотрите внимательно и я откланяюсь.
— Наших чемоданов здесь нет.
— Будем считать и этот вопрос решенным. Через день-другой я сообщу Вам о результатах моих хлопот. Комиссионные я беру крайне незначительны. Они Вас никак не обидят.
— Спасибо! Я буду Вам очень признательна.

23 февраля.

Сегодня объявляется выходной, решил Штирлиц.
Выходной вечер. Сегодня было 23 февраля, День Красной Армии. Это был день, который полковник Исаев всегда отмечал. Отмечал по-разному, в зависимости от обстоятельств.



Ой ты, степь широкая.

Ой ты, степь широкая.
Степь раздольная!
Ох ты, Волга-матушка,
Волга вольная.


___
Продолжение уже завтра.

Смотрите больше топиков в разделе: АвгустФест: фестиваль кукольных театров и спектаклей